Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
Сегодня мы говорим о двух великих текстах Священного Писания, которые перекликаются между собой и открывают Бога.
И первое чтение — это чтение из Послания апостола Павла к Коринфянам.
Вспомним, что совсем недавно мы обсуждали с вами различия между Коринфом и Ефесом — двумя городами, тесно связанными с апостолом Павлом, потому что он основал общины в этих городах. Послание к церкви в Коринфе написано из Ефеса приблизительно в 53–55 годах. Коринф был трудным городом для апостола. Поэтому он написал два дошедших до нас послания в этот город, а также ещё два, по всей видимости, утерянных. В этих посланиях апостол защищает своё апостольство и чистоту веры.
Коринф был огромным городом, центром Ахайи. В этом городе находился главный храм, связанный с чувственными удовольствиями, — храм Афродиты (а в Ефесе был храм Артемиды Ефесской). И в этом храме практиковалась храмовая проституция как форма религиозного служения этой богине, направленная на привлечение плодородия и удачи. Этих женщин дарили храму богатые горожане (храму принадлежало до тысячи рабынь). И хотя это относится к классическому времени, а при апостоле Павле город был уже римским, тем не менее традиции храмовой проституции сохранялись. Сегодня нам странно слышать такое, но многие христиане считали совершенно нормальным ходить в этот храм и пользоваться услугами этих женщин.
Коринф, как мы раньше уже не раз говорили, был центром учёности и философии. И среди христиан были также люди, пользовавшиеся репутацией философов. Часто они смешивали то, о чём учило христианство в лице апостола Павла, с философскими течениями того времени. Это создавало некую «партийность» внутри христианской общины. Помимо того, что христиане Коринфа любили соотносить себя с разными апостолами — например, с Аполлосом, Павлом, Кифой (Петром), — были и течения, которые учили очень специфически о свободе, певцом которой был апостол Павел. Основываясь на Послании к Галатам, о котором мы много говорили в своё время, особенно на 13-м стихе 5-й главы: «К свободе призваны вы, братья», — вот эти самые либертинисты (помните французское liberté — «свобода») считали, что раз христианин спасён благодатью и свободен от Закона Моисеева, то тело и его поступки больше не имеют значения для спасения.
В Коринфе это вылилось в их собственные лозунги, которые апостол Павел цитирует и тут же опровергает (1 Кор 6:12–13): «Всё мне позволительно» — девиз, основанный на идее абсолютной свободы во Христе. И «пища для чрева и чрево для пищи» — аргумент, что секс так же естественен и будто бы безразличен для спасения, как и еда.
Вот поэтому апостол Павел в Первом послании к Коринфянам (особенно глава 6) отвечает на очень современный даже для нас вопрос: «А что плохого в том, чтобы жить по своим желаниям? Если тело — это всего лишь тело, оно не касается духа». Коринфяне считали, что сексуальные связи — это как еда: нейтральны, без последствий для души. Павел же категорически отвечает: нет, тело — это не безразличная оболочка. Тело — храм Святого Духа, потому что мы члены Христовы; оно участвует в воскресении и в божественной жизни. Блуд (πορνεία) — это грех против собственного тела, против самой целостности человека. Мы не принадлежим себе — мы куплены дорогою ценою. Поэтому «прославляйте Бога в телах ваших».
Мы уже обращали внимание, что апостол Павел хорошо владел риторическими приёмами своего времени, потому что он был весьма образованным евреем своего времени. И вот в сегодняшнем тексте мы видим, как он применяет риторический приём — диатрибу. Само это слово сегодня имеет некоторые отрицательные коннотации: мы даже слышим по телевидению, что такой-то политик «разразился диатрибой» против коррупции — то есть диатриба сегодня понимается как гневная, обличительная речь. Однако само слово означает «беседу», и во времена апостола Павла оно не имело значения политической борьбы. Апостол использовал этот приём для логического убеждения.
Так в чём диатриба и где она у апостола Павла в этом послании? Давайте посмотрим.
Оппонент (лозунг): «Всё мне позволительно!»
Павел (ответ): «Но не всё полезно».
Оппонент (повтор): «Всё мне позволительно!»
Павел (финальный удар): «Но ничто не должно обладать мною».
Здесь апостол Павел использует иронию: если ты «свободен» настолько, что не можешь бросить грех, то ты не свободен, а в рабстве у этого греха. И, кроме того, это прекрасный пример игры слов у апостола. Вот как это по-гречески: «Πάντα μοι ἔξεστιν, ἀλλ’ οὐκ ἐγὼ ἐξουσιασθήσομαι ὑπό τινος» (Па́нта мои́ э́ксестин, алл ук эго́ эксоусиастхэ́сомай гипо́ тино́с.).
Здесь ἔξεστιν — «позволительно, законно», и, с другой стороны, ἐξουσιασθήσομαι — пассивный залог от того же корня: «быть под властью», «быть порабощённым», «позволить чему-то господствовать над собой».
И вот вторая сцена — о теле и еде (стих 13).
Оппонент (аргумент): «Пища для чрева, и чрево для пищи; но Бог уничтожит и то и другое». (Логика: тело — это просто биологический «утилизатор», его действия не важны.)
Павел (ответ): «Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела».
Павел переводит дискуссию из плоскости физиологии в плоскость богословия: тело — это не мусор, а принадлежность Бога.
«Пища для чрева и чрево для пищи» — коринфяне рассуждали так: как еда нейтральна по отношению к человеку (мы едим для поддержания жизни, и с точки зрения морали пища сама по себе никак нас не оскверняет), так и различные сексуальные желания и способы их удовлетворения не имеют отношения к спасению: это, мол, просто «как еда». Вот почему они ходили к этим женщинам при языческих храмах: считали, что это чисто физическое действие и никакого морального вреда не приносит.
Коринфяне рассуждали как настоящие материалисты: «Еда и желудок — временные вещи. Бог в конце концов упразднит и то, и другое. Следовательно, то же самое касается секса: это просто физиология, которая исчезнет, а значит, она не может осквернить мой дух». Они использовали будущую «утилизацию» телесных функций как оправдание вседозволенности в настоящем.
Апостол Павел отвечает им новым словом о теле. Он пишет, что Бог «воскресит нас силою Своею» (стих 14). Да, как бы говорит апостол, процесс пищеварения прекратится. Но тело — это не просто желудок. Тело — это личность, предназначенная для Господа. Если Бог воскресит наше тело для вечности, мы не можем относиться к нему как к одноразовой вещи, которую можно отдавать блудницам. Таким образом, «уничтожение» (упразднение) касается временных биологических функций, но не самой сущности человека, который принадлежит Христу.
Апостол Павел противостоит здесь не только либертинистам из христиан, но и другим философским течениям. Гностики, например, утверждали, что тело — тюрьма для души, что телу нужно относиться как к ненужному, мешающему. А с другой стороны, были философы-стоики, которые с пессимизмом говорили: со страстями бороться невозможно — лучше «принять» их. Апостол Павел говорит: тело тоже участвует в божественной жизни, тело воскреснет, и именно поэтому оно важно для спасения.
Дальше апостол пишет: «Бог воскресил Господа, воскресит и нас силою Своею. Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак, отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет! Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? Ибо сказано: два будут одна плоть». Апостол цитирует Быт 2:24 — там речь идёт об Адаме и Еве. То есть по апостолу, когда человек соединяется с блудницей, он соединяется не просто физически — он соединяется всем своим естеством.
Потому что апостол Павел мыслит о теле особым образом. Тело, σῶμα (сома), — он понимает не как «корпус», не как оболочку, а как целого человека, как личность. Он не разделяет человека на независимые «отсеки»: вот здесь душа, вот здесь тело, вот здесь дух. Он мыслит человека как цельность — с душой, телом и духом.
Важно различать: Павел использует два термина — σῶμα (сома) и σάρξ (саркс, «плоть»). Сома — это личность, человек как целое, его бытие-в-мире; это хорошо, это создано Богом, это воскреснет. А саркс — это падшая человеческая природа, склонная ко греху, «ветхий человек». Когда Павел говорит «тело ваше — храм Святого Духа», он использует σῶμα. А когда говорит «умертвите дела плоти» (Рим 8:13), он использует σάρξ.
Поэтому апостол противостоит тем коринфянам, которые злоупотребляли христианской свободой — этим либертинистам, вольнодумцам, говорившим: «Всё мне позволительно».
«Соединяющийся с Господом есть один дух с Господом» (1 Кор 6:17). И дальше апостол говорит: «Бегайте блуда (πορνεία — порнейя). Всякий грех, который делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела» (1 Кор 6:18).
«Бегайте блуда» — у нас в русском тексте стоит слово «блуд», а в украинском «розпуста». В греческом тексте здесь стоит известное слово πορνεία (порнейя) — отсюда происходит слово «порнография». Πορνεία — общий термин для всех форм сексуальной безнравственности: добрачные связи, внебрачные связи, проституция, инцест, гомосексуальные практики. То есть апостол говорит: «Бегайте порнейи, бегайте блуда».
«Всякий грех, какой делает человек, есть вне тела» — смотрите, во времена апостола Павла это было очевидно: большинство грехов направлены вовне — против ближнего, против общества, против Бога. Они, если угодно, «живут в голове»: человек замышляет, строит, решает, что сделать. Но грех блуда, говорит апостол, — грех против собственного тела (εἰς τὸ ἴδιον σῶμα ἁμαρτάνει). Почему? Потому что сексуальное соединение затрагивает всего человека — его личность, идентичность, бытие. Σῶμα — это не просто «физическая оболочка», это я сам. Поэтому блуд — не просто «физический акт», но отдача себя целиком, всей личности, кому-то вне Божьего замысла. Это осквернение храма Святого Духа.
О каком блуде идёт речь? Конечно, речь идёт об отношениях до брака, об отношениях с теми, с кем ты в браке не состоишь; сюда относится храмовая проституция, о которой мы говорили (Коринф и храм Афродиты), и также гомосексуальные практики — потому что об этом апостол Павел тоже пишет (см. 1 Кор 6:9; Рим 1:26–27).
Хотя сегодня наше общество не желает читать эти слова именно так, равно как и слова вообще, связанные с блудом. Эти слова, к сожалению, в современном обществе полностью обесценились, потому что люди живут подобно тем самым либертинистам, которым писал апостол Павел. Но важно помнить: Павел писал в общество, которое было таким же — если не более — сексуально распущенным, как наше. Его слова были революционными тогда и остаются революционными сейчас.
Итак, дальше: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои?» (1 Кор 6:19). То есть тела (σώματα — сомата, мн. ч. от σῶμα) оказываются храмом живущего в нас Бога, и тела наши — наши личности — нам не принадлежат.
Кому же они принадлежат и по какой причине? Потому что мы принадлежим Богу, потому что мы выкуплены (ἠγοράσθητε) Богом. В греко-римском мире существовала практика сакрального выкупа: раба выкупали (иногда формально его «покупало» божество в храме), и он становился свободным. Апостол Павел использует эту метафору: мы выкуплены ценой — и какой ценой! — кровью Христа (ср. 1 Пет 1:18–19). И хотя мы свободны от рабства греху, мы теперь добровольно стали рабами Божьими (δοῦλοι Θεοῦ) — а это и есть истинная свобода (ср. Рим 6:18–22). Поэтому мы не принадлежим себе, и наши тела — наши личности — принадлежат Богу.
Вот на этом апостол Павел строит своё объяснение сложных вопросов, связанных с сексуальными практиками, которые были в Коринфе. И это — то, что касается Первого послания к Коринфянам, — сегодня очень актуально.
А теперь сегодняшний текст из Евангелия — притча, ради которой названа эта неделя: притча о блудном сыне (Лк 15:11–32). Это, пожалуй, самая известная и самая трогательная история о прощении в мире. Этот текст дал многим людям возможность рефлексировать, думать и творить на основе этого текста. Множество картин… Помним, конечно, картину Рембрандта «Возвращение блудного сына», когда отец стоит и обнимает стоящего на коленях сына. Кстати говоря, исследователи даже предполагали — была такая версия, — что отец, судя по позе, был к этому моменту слепым, но эта теория не согласуется с евангельским текстом.
Текст нам рассказывает вот о чём: некий отец имел двух сыновей. Этот отец был богатым человеком, потому что у него было имущество, у него был скот. Самое главное богатство для людей Востока — это, конечно же, наличие скота: быков и телят, козлят. У него упитанный телёнок — то есть человек действительно богатый.
И вот у него два сына. Согласно ветхозаветному закону (Втор 21:17), старший сын получает вдвое больше младшего при разделе наследства: «…первенца… должен признать… и дать ему двойную часть… ибо… ему принадлежит право первородства». И младший сын приходит к отцу и говорит: «Отдай мне мою часть имения, то, что мне причитается», — и уходит.
И отец отдаёт ему часть имущества, которая ему принадлежит по закону. Здесь есть одна особенность. Дело в том, что текст нам не рассказывает об этом явно, но греческие слова, которые присутствуют в этом тексте, говорят нам значительно больше, чем говорит русский или украинский перевод.
Потому что украинский текст говорит про «майно» (имущество), а русский текст говорит: «часть имения, следующую мне» — и потом: «и отец разделил им имение» (Лк 15:12). Кажется, будто два раза одно и то же слово. Но в греческом тексте мы читаем иначе. Во-первых, применяются «тяжёлые» слова — слова, в которых много смыслов.
Первое слово — μέρος (мерос), то есть «часть», «доля»: «Дай мне мою долю» (в тексте также μοῖρα — «доля, судьба»). И второе слово — οὐσία (усия). То, что у нас переведено как «имущество», — это οὐσία. «Усия» — важнейшее слово для православной догматики: им мы говорим о единосущии Сына с Отцом и Духом — οὐσία как «сущность, бытие». И в данном контексте оно означает больше, чем просто имущество, потому что можно было бы использовать другие слова (κτῆμα — «собственность», χρῆμα — «деньги, вещи»). Речь идёт о том, что даёт возможность существовать.
В Законе регулировалось, что отец мог разделить имущество между детьми ещё при жизни. Однако у отца сохранялось право пользоваться этим имуществом до смерти — даже после раздела. То есть: я разделю имущество между детьми, но пока я жив, я живу от этого имущества, и вся семья живёт от этого имущества. Вот так это было по Ветхому Завету (см. Мишна, Бава Батра).
Но то, что делает младший сын, — осуждённо: он не просто просит раздела, он уходит с этой οὐσία. Для людей того времени это означало: он желал смерти своему отцу, потому что забирал то, за счёт чего отец и семья существуют.
И характерно, что дальше греческий текст даёт ещё одно слово: отец «разделил им» не «имущество» в том же смысле, а τὸν βίον — «жизнь», «средства к жизни» (βίος). То есть он разделил им свою жизнь: не просто дал деньги, а отдал часть того, чем живёт сам.
Здесь всё сложно с этим текстом, сложно с тем, что всё здесь описывается.
Потому что отец имел ближневосточное право просто-напросто прибить своего сына до смерти за такое. Отец имел право отказать ему. Отец имел право выгнать своего сына из дома. У отца было полное, абсолютное право сделать всё, что он захотел бы со своим сыном. Потому что сын фактически прилюдно опозорил отца, пожелав ему смерти. Потому что желание забрать свою часть имущества означало пожелание смерти своему отцу. Но отец поступает совершенно иначе.
Отец разделяет имущество и отпускает сына.
Дальше идёт снова интересная вещь. Мы читаем: «По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошёл в дальнюю страну». Вот — по прошествии немногих дней. Он собрал всё — и пошёл в дальнюю страну. Проходит малое количество дней — он спешит. Куда он спешит? Он собрал всё. Вот это важно: что значит «собрал всё»?
Дело в том, что в ветхие времена, во времена Спасителя, в ветхозаветном обществе самое главное, что имеет человек, — это земля, а не деньги. Земля, которая приносит плод. Потому что это сельскохозяйственное население, сельскохозяйственный уклад: люди живут землёй. Ты забрал землю — а земля на Востоке — безусловная ценность.
Что же сделал сын? Как он мог взять с собой землю? Не так, как немцы из Украины вывозили чернозём — нет. Он продал её. Он продал наследие целого рода, целой семьи, которая жила на этой земле поколениями. Он продал эту землю. Он «собрал всё» — то есть собрал деньги, полученные от продажи. Он продал всё, что было выделено ему в доле: землю, возможно, скот, всё, что было связано с этой частью. Он всё это собрал — и ушёл в далёкую страну, в дальнюю сторону.
И дальше — «дальняя сторона». Что имели в виду евреи под «дальней стороной»? Под дальней стороной обычно подразумевались языческие страны: Сирия, Египет, и Десятиградие — Δεκάπολις. Мы с вами говорили о Десятиградии не так давно: это территория по другую сторону Геннисаретского озера, десять городов, где жили в основном язычники. Евреи там встречались, но в целом это был языческий мир. Он уходит туда.
И дальше говорит Евангелие: «…и там расточил имение своё, живя распутно». У нас в русском тексте стоит слово «распутно», и мы сразу представляем себе распутство — каких-то распутных женщин, такой образ жизни. Но в греческом тексте стоит слово ἀσώτως (от ἄσωτος).
Это очень интересное слово. Потому что ἀ- — это отрицательная приставка. Как, например, в словах ἄθεος — «без Бога», ἄνομος — «без закона», или в нашем «асоциальный». А корень этого слова связан с глаголом σῴζω — «спасать», «сохранять». Отсюда σωτηρία — спасение. А ἄσωτος, соответственно, означает не просто «распущенный», а «не-спасаемый», «разрушенный», человек, который живёт так, что его жизнь не сохраняется, не ведёт к спасению. То есть Евангелие говорит не просто о нравственном распутстве, а о жизни, лишённой σωτηρία, о существовании, которое расточается, которое идёт в противоположную сторону от спасения.
Этот человек ушёл и жил — ἀσώτως. Он жил «распутно», то есть жил не-спасённым образом. Он жил так, что спасение как бы не может его настигнуть. Я приведу одну цитату — святитель Кирилл Александрийский говорит: ἄσωτος — это тот, кто ведёт жизнь «к исчезновению». То есть человек живёт так, что его жизнь исчезает, она пропадает, потому что в этой жизни нет спасения. Человек живёт абсолютно вне спасения, и тем самым это слово — ἄσωτος — как бы говорит о том, что у него «нет возможности вернуться». В нём как будто нет возможности возврата, нет возможности вернуться обратно — к дому, к отцу. Человек живёт таким образом, что сам себя отрезает от возможности возвращения. И вот это слово σωτηρία — «спасение» — напрямую связано с этим.
И я здесь вспоминаю одну историю. Я вспоминаю историю, которую рассказывал митрополит Антоний Сурожский, но на самом деле он пересказывал историю, которую в своё время рассказывал святитель Николай Велимирович. Он рассказывал о некоем эмигранте, о человеке, с которым он часто спорил. Они были друзьями, и они постоянно спорили: существует Бог или не существует Бог. У них были такие философские беседы. И вот этот его товарищ — его, кстати, звали Дмитрием, как и меня, — приводил разные доводы: говорил о Канте, о Гегеле, о критиках религии — в общем, приводил разные философские течения и пытался всем этим противостоять митрополиту.
И в конце концов митрополит в сердцах воскликнул и сказал: «Дмитрий, что же ты сделал в своей жизни такого, что тебе так нужно, чтобы Бога не существовало?» И они разошлись.
Прошло какое-то время. И этот Дмитрий пришёл к митрополиту и сказал: «Я вспомнил. Я вспомнил, что произошло в моей жизни и с какого момента мне понадобилось, чтобы Бога не существовало». И он рассказал эту историю.
Когда он был маленьким ребёнком, они с родителями всегда ходили в церковь. И по дороге в храм они проходили мимо нищего — слепого, который сидел возле храма и просил милостыню. А мальчику очень хотелось купить какую-то игрушку в магазине. Родители не разрешали — потому что это стоило денег. И тогда ему пришла, как он сказал, совершенно гениальная — или антигениальная — идея: если я не буду класть по монетке этому нищему, я смогу накопить и купить себе эту игрушку.
И вот он с трепещущим сердцем подходит в первый раз с этой новой мыслью к этому слепому. Он ногой толкает баночку — она звенит, монетки там звенят. Нищий ему кланяется. А денежку он не положил. И вот он заходит в храм. И в храме его терзает совесть. Его терзают мысли. А родители думают: «Вот какой у нас стал хороший мальчик: стоит в храме тихо, смирно, молится Богу». А ему плохо. Ему дурно от того, что он украл эти деньги, от того, что он поступил таким образом.
Он приходит домой, а там старший брат. Старший брат уже студент, уже умный. И он рассказывает ему эту историю — потому что он ребёнок, ему нужно кому-то рассказать. И старший брат говорит ему: «Вот ты нашёл, о чём думать. Бога нет. Я об этом не думаю. Нет Бога никакого». И от этой мысли этот ребёнок испытал огромное облегчение. Потому что если Бога нет — значит, нет преступления. Значит, не было ничего. Всё, как у Достоевского.
И так он всю жизнь с этим жил. И это определяло всё его отношение к Богу. Ему было необходимо, чтобы Бога не было. Потому что если Бог есть, тогда есть и преступление, которое он совершил.
И вот митрополит каким-то образом увидел эту вещь в этом человеке и задал этот вопрос. И тогда тот вспомнил — и пришёл. И в первый раз он пришёл каяться к священнослужителю. В первый раз он действительно молился с того самого детского времени.
Почему я вспомнил об этом? Потому что, смотрите, как человек может жить — ἀσώτως. То есть Антоний Сурожский показывает, что ἄσωτος — это когда человек живёт так, что ему нужно, чтобы Отца не было, — тогда и возвращаться некуда, как у блудного сына.
Вот этот человек — и младший сын в притче. Он уходит далеко. Он пробует забыть всё, что у него есть. Он пробует забыть всё, что связывало его с родной страной, с отцом. Он ищет свободы от отца. И Иоанн Златоуст говорит: «Посмотрите: он ищет свободы от собственного отца, чтобы забыть, а потом иметь возможность жить так, как он сам пожелает». Вот так — как говорит Евангелие — жить ἀσώτως. То есть он поступает, как ребёнок, который закрывает глаза на всё, что было у него в жизни. Он начинает жить совершенно иначе.
Но вернёмся к тексту: «…и там расточил имение своё, живя распутно. Когда же он прожил всё, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться».
«И пошёл и пристал к одному из жителей страны той». Но вот здесь слово «пристал» — это переводческое решение. В греческом тексте стоит не «пристал», а ἐκολλήθη — то есть «прилепился», «прилип», «прицепился», как человек, который цепляется за другого. И это важно: он прилепился к человеку, который для него чужой, потому что он сам — чужестранец в этой стране, он чужой, посторонний. И вот он прилепился к этому человеку — и что происходит дальше? Этот человек посылает его на поля пасти свиней.
Может быть, для украинского уха это звучало бы даже не так страшно — всё-таки свиньи, мясо, сало. Но для еврея это было совершенно иначе. Для еврея не могло быть большего позора, чем, во-первых, служить нееврею, служить в стране, которая не Израиль, уйти в чужую землю, и во-вторых — от голода пасть так низко, что идти пасти свиней у чужого человека.
Более того, дальше Евангелие говорит: «И он рад был наполнить чрево своё рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему». Вот здесь начинается история с «рожками».
Я, например, раньше, когда читал это место, представлял себе какие-то «рожки» — ну, вроде макарон, думая: ну, если голод, то, в общем-то, не так уж и страшно. Но это не те «рожки». Речь идёт о плодах рожкового дерева (κεράτια), которое растёт в Палестине. Это такие стручки, которые скармливали свиньям.
И вот этот человек — еврей. А мы читаем в Ветхом Завете, в Законе, что еврей не должен был даже прикасаться к свинье, потому что это считалось нечистым животным. Как и сегодня, например, у мусульман: свинина считается нечистой.
А здесь он не только ходит за ними, пасёт их, гоняет, условно говоря, с веточкой, но он, кроме всего прочего, готов есть то, что едят они. И при этом никто не даёт ему даже этого.
Понимаете, это не просто: «ну вот, согрешил — и согрешил». Это колоссальная глубина падения. Он теряет человеческий облик. Он перестаёт быть человеком, потому что готов есть свинскую пищу, к которой его народу было запрещено не только прикасаться, но даже думать о ней как о пище.
И дальше сказано: «Придя же в себя». Вот это тоже очень интересные слова. Потому что в греческом тексте стоит выражение εἰς ἑαυτὸν δὲ ἐλθών — буквально: «войдя в себя», «вернувшись к себе». Святые отцы говорят, что здесь начинается покаяние. Он раскаивается в том, что совершил, в том, что ушёл далеко от отцовского дома, от всего, что было связано с отцом.
И он говорит: «Сколько наёмников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода».
Я забыл сказать об одной важной вещи. Мы говорили, что, когда он уходил от отца, он торопился. Он спешил. Почему он спешит? Куда он спешит?
Есть целый ряд исследователей, которые всю жизнь прожили на Ближнем Востоке, выросли там, их родители там жили. И вот один из таких исследователей — я сейчас имею в виду Кеннета Бейли — много ездил по Ближнему Востоку и расспрашивал людей. Он рассказывал им евангельские истории и спрашивал: «Как вам это слышится?» То есть он спрашивал у коренных народов — у бедуинов, у разных народов, которые ведут кочевой или полукочевой образ жизни, похожий на тот, который вели евреи времён Евангелия. И он спрашивал именно об отце: логично ли то, как он поступает?
И все, как один, отвечали: «Конечно же, нет. Отец бы убил своего сына». Если бы сын поступил таким образом — забрал свою долю и ушёл. Хотя формально он имел право на долю, отец имел право жить от этого имения. А сын забирает у него жизнь.
Но есть ещё одна, более интересная причина, почему он спешит. Дело в том, что в те времена существовала особая мера наказания для вот таких людей — бунтовщиков, тех, кто ищет свободы ценой разрушения семьи. И наказывало здесь не государство, а общество. Это чем-то похоже на то, как у нас в деревне: если человек украл, если он предал доверие, он теряет доверие.
Так вот, с людьми, которые поступали против собственного отца, проводили особый обряд. Этот обряд называется קְצָצָה — kezazah (кезаца). Как он происходил? Брали глиняный сосуд, наполняли его фасолью, или орехами, или камнями. Подходили к этому человеку и разбивали сосуд у него перед ногами. И говорили: «Уходи прочь. Ты больше не принадлежишь этому месту. Ты не наш. Ты переступил законы нашего поселения, нашего народа».
Это был обряд исключения из общины. После этого человек не имел права вернуться в своё село, потому что его могли побить камнями как преступника. И поэтому этот юноша спешит бежать. Потому что если он ходит по селу и продаёт землю своего отца и тем самым позорит отца, то эта история уже выходит за пределы семьи. Это уже не семейная история. Это история, которая становится достоянием всего селения.
И люди в этом селении начинают готовиться к тому, чтобы провести вот этот обряд — кезаца — обряд исключения. Поэтому он спешит. Он спешит распродать всё и уйти, прежде чем этот обряд будет совершён. Потому что этот обряд — это публичное проклятие: он стоит, а перед ним разбивают сосуд, и этим как бы говорят: «Для тебя здесь больше нет жизни».
Запомним это. Это очень важно для дальнейшего.

Дальше читаем: «Придя же в себя, сказал: сколько наёмников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода». Обратите внимание, как интересно он рассуждает: он говорит о наёмниках. Хотя, казалось бы, логичнее было бы сказать: «Я пойду к отцу и стану рабом». Но он не говорит о рабстве. Он не говорит: «возьми меня в рабы». Он хочет быть работником, а не рабом.
Почему? Потому что раб живёт в доме своего хозяина. А он не может жить в доме. Этот юноша умный. Он всё продумал. Он понимает, что «проклятие» его деревни никуда не делось. Оно над ним висит. Он хочет прийти, работать у отца, заработать средства и отдавать их отцу как своего рода моральную компенсацию за то, что он сделал. Потому что он опозорил отца. И он думает так: я буду работать, я буду отдавать, и, может быть, общество со временем изменит ко мне отношение. Потому что сейчас он — чужой. Раз ты не свой — значит, ты чужой.
И вот он планирует целую речь, что он скажет отцу: «Встану, пойду к отцу моему…» И дальше: «И когда он был ещё далеко, увидел его отец его, и сжалился, и побежал, и пал ему на шею, и целовал его».
Мы приближаемся к развязке — к возвращению блудного сына. Но обратите внимание: нам сегодня кажется, что это всё просто, что это одна семья, один дом, и всё происходит как бы «внутри». А на самом деле здесь уже вся деревня, всё общество, и именно на этом фоне поступок отца становится по-настоящему радикальным.
У нас часто возникает такое представление: вот блудный сын где-то идёт, а там — один дом вокруг пустоты, это не город, просто стоит «дача», и отец сидит и выглядывает сына. Но это не так. Потому что это улица. И, как правило, на Ближнем Востоке улицы строились именно так — и для защиты от врагов, и для совместной жизни: это улица, по обе стороны которой стоят дома.
И вот отец наблюдает. Он действительно смотрит на дорогу, он хочет увидеть своего сына. И он видит его издалека. Дальше мы читаем, что он бежит ему навстречу. И вот здесь — парадокс. Тот самый исследователь, о котором мы говорили, Кеннет Бейли, обращает внимание на то, что бегать богатому человеку не пристало. Человек, который владеет имуществом, который имеет вес в обществе, человек пожилой — он не бегает. На Востоке такие люди не бегают. Я всегда вспоминаю один анекдот, который люблю: почему генералы не бегают? Потому что во время войны это вызывает панику, а в мирное время — смех.
Здесь, конечно, не анекдот, но логика похожая. Богатый человек не бегает, потому что это позорно. На Востоке люди ходят в длинных одеждах, в таких «халатах». Кстати, длинные одежды, которые носят священники, тоже имеют восточное происхождение. Мусульмане носят такие одежды до сих пор. И ноги никогда не оголяются. Оголить ноги — значит уничижить себя, поставить себя в неловкое, постыдное положение.
А чтобы бежать в такой одежде, нужно её поднять, подоткнуть, и тогда колени становятся видны, и можно бежать. Женщины это хорошо знают: бежать в длинном платье очень трудно. Я это знаю и по себе: бежать в подряснике крайне неудобно. И вот этот человек — богатый, уважаемый, человек с весом в обществе — поднимает одежду и бежит. Это позор.
Но есть ещё одна важная деталь: он бежит не один. Потому что дальше мы читаем, что он сразу обращается к слугам: «Принесите одежду…» То есть он бежит вместе со слугами. Представьте себе: если в деревне кто-то бежит — да ещё бежит важный человек, да ещё со слугами — вся деревня побежит за ним. Может, опасность? Может, что-то случилось? Может, их не предупредили?
И вот на этом фоне мы читаем дальше: «И встал и пошёл к отцу своему. И когда он был ещё далеко, увидел его отец его, и сжалился, и побежал, и пал ему на шею, и целовал его». Ну почему отец бежит? Он не может идти спокойно. Он не имеет права идти спокойно. Он бежит потому, что — и это абсолютно верно — он хочет, чтобы обряд кезаца не был совершён. Он хочет заранее показать всему селу, что он примирился с сыном, что он сына принимает.
И ради этого он сразу говорит слугам: «Принесите одежду». Не просто одежду — праздничную, статусную одежду. В греческом тексте используется не обычное слово, а στολή, причём «первая» — то есть лучшая, принадлежащая дому (στολὴν τὴν πρώτην). Он приносит сыну праздничную, лучшую одежду. Он надевает на него перстень — по-гречески δακτύλιος (дактилиос). Отсюда, кстати, слово «дактилоскопия» — отпечатки пальцев. Он даёт ему обувь.
А обувь — почему это важно? Потому что в обуви в доме ходили только хозяева. Рабы, гости — все остальные снимали обувь. Мы и сейчас снимаем обувь, а дома ходим в тапочках. Но обувь здесь — знак владельца, знак полноправного члена дома. И тем самым отец показывает всему народу: сын восстановлен в своих правах, между отцом и сыном нет разрыва.
И если мы внимательно посмотрим, то увидим, что отец здесь позорится дважды. Первый раз — когда позволяет сыну забрать у него часть жизни, когда не наказывает его. Второй раз — когда он бежит. Это позорное зрелище для богатого, уважаемого человека. Помните, мы говорили о Закхее: богатый человек, начальник мытарей — и он лезет на дерево. Это выглядело странно, смешно. И здесь — то же самое: он бежит.
И дальше сказано: «…побежал, пал ему на шею и целовал его». И это важно: он целует его публично. У Рембрандта это очень хорошо зафиксировано — эта сцена принятия.
И вот здесь сын начинает говорить. Сын заранее подготовил речь. Он шёл и повторял её про себя. И вот он начинает: «Отче! я согрешил против неба и перед тобою и уже не достоин называться сыном твоим…» Он дальше должен был сказать: «…прими меня в число наёмников твоих». Но он не успевает. Отец не даёт ему договорить. Отец перебивает его.
И дальше мы читаем: «А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного телёнка и заколите; станем есть и веселиться, ибо этот сын мой был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся». И они начали веселиться.
То есть дело уже перенеслось на уровень праздника, на уровень жизни, на уровень общины.
Но здесь я хочу сделать одну очень важную ремарку. Я хочу вернуться в Ветхий Завет. Я прочитаю сейчас выборочно, потому что текст очень большой, много страниц. Кто захочет — может прочитать его самостоятельно. Это хорошая история, которая очень часто используется и в художественной литературе. Например, роман Томаса Манна «Иосиф и его братья». Речь идёт об Иосифе.
Вот мы с вами, когда слышим какую-то песню — ну, допустим, мелодию, — мы сразу можем узнать: «А, да, это украинская песня…», потому что буквально двух нот достаточно. Или когда мы слышим какую-то смешную историю — мы часто понимаем: «А, это про рынок», или «это точно про село», или «это типично наше». Если какая-то история про нас самих. Мы, украинцы, как трезвый народ, смеёмся часто над собой. Мы самоироничны — и в этом здоровье нации. Вот такие истории мы узнаём мгновенно.
И вот эту историю — историю о блудном сыне — люди, которые жили во времена Христа, узнавали точно так же — сразу. Почему? Потому что в Ветхом Завете была история, которая не совпадает с ней буквально, но устроена по тому же самому внутреннему сценарию. Речь идёт об истории Иосифа и его братьев. Я вам сейчас прочитаю кусочек.
Да. История, кстати, похожа на нашу жизнь, как и история о блудном сыне — я вам скажу об этом, если не забуду. «Иаков жил в земле странствования отца своего, в земле Ханаанской. Вот житие Иакова. Иосиф, семнадцати лет, пас скот вместе с братьями своими, будучи отроком, с сыновьями Валлы и с сыновьями Зелфы, жён отца своего, и доводил Иосиф худые о них слухи до отца их». То есть он рассказывал отцу всё то, что братья делали нехорошее.
«Израиль же любил Иосифа более всех сыновей своих, потому что он был сын старости его». Потому что он родился в старости — это был последний его сын. «И сделал ему разноцветную одежду». У всех были одинаковые одежды, а вот младшему — потому что это утешение старости — он делает особую, разноцветную. «И увидели братья его, что отец их любит его более всех братьев его, и возненавидели его, и не могли говорить с ним дружелюбно».
«И увидел Иосиф сон и рассказал братьям своим, и они возненавидели его ещё более». Потому что сон говорил, что они придут и поклонятся ему. Он пересказывает сон, что будет как бы властвовать над ними. И сказали: «Неужели ты будешь царствовать над нами?» И возненавидели его ещё более за сны его и за слова его.
«И увидел он ещё другой сон и рассказал его также отцу и братьям. И отец побранил его: что за сон такой ты видел? Неужели и я, и мать твоя, и братья твои придём поклониться тебе до земли?» А братья досадовали на него. Опять заметьте это слово.
«Братья его пошли пасти скот отца своего в Сихем. И сказал Израиль Иосифу: братья твои пасут в Сихеме; пойди, я пошлю тебя к ним». Он отвечал: «Вот я». И сказал ему: «Пойди, посмотри, здоровы ли братья твои и цел ли скот, и принеси мне ответ». И послал его из долины Хевронской, и он пришёл в Сихем. И нашёл его человек, блуждающего в поле, и спросил его тот человек: «Что ты ищешь?» Он сказал: «Я ищу братьев моих; скажи мне, где они пасут?» Тот человек сказал: «Они ушли отсюда, ибо я слышал, как они говорили: пойдём в Дофан». И пошёл Иосиф за братьями своими и нашёл их в Дофане.
«И увидели его издали, и прежде нежели он приблизился к ним, стали умышлять против него, чтобы убить его». То есть родные братья настолько ненавидят своего младшего брата, которого любит отец больше всего, что готовы его убить. И сказали друг другу: «Вот идёт сновидец; пойдём теперь, убьём его и бросим в какой-нибудь ров, и скажем, что хищный зверь съел его; и увидим, что будет из снов его».
«И услышал сие Рувим и хотел избавить его от рук их, и сказал: не убьём его». И сказал им Рувим: «Не проливайте крови; бросьте его в ров, который в пустыне, а руки не налагайте на него» — чтобы избавить его от рук их и возвратить его к отцу своему. То есть он думал: потом вытащу и верну отцу. «Когда Иосиф пришёл к братьям своим, они сняли с Иосифа одежду его, разноцветную одежду, которая на нём, и взяли его и бросили в ров; ров же тот был пуст, воды в нём не было».
«И сели они есть хлеб, и взглянув, увидели: вот идёт из Галаада караван Измаильтян; верблюды их несут стираксу, бальзам и ладан; идут они, чтобы отвести это в Египет». И сказал Иуда братьям своим: «Что пользы, если мы убьём брата нашего и скроем кровь его? Пойдём, продадим его Измаильтянам, а руки наши да не будут на нём, ибо он брат наш, плоть наша». Братья послушались, и, когда проходили купцы мадиамские, вытащили Иосифа изо рва и продали Иосифа Измаильтянам за двадцать сребреников; а они отвели Иосифа в Египет. (Из которых потом произойдут мусульмане — как часть потомков Измаила.)
А Рувим вернулся — а его уже нет, потому что его уже увели. И он разодрал одежды свои. А братья принесли одежду Иосифа отцу, закололи козлёнка, обмакнули одежду в кровь и сказали: «Вот мы нашли; посмотри, сына ли твоего это одежда или нет». И отец говорит: «По-видимому, Иосифа растерзал дикий зверь…»
Ну а потом мадианитяне продали Иосифа в Египет Потифару, царедворцу фараонову, начальнику телохранителей. Потом история рассказывает, что Иосиф стал большим начальником при дворе, потому что толковал сны, предсказывал голод и всё это. В конечном итоге, вместо того чтобы умереть, он встал крепко на ноги, был большим начальником, его очень любил фараон.
А братья его и отец жили отдельно, они жили в своей стране. И вот наступает голод в стране, где они живут. И отец посылает сыновей своих в Египет, чтобы они нашли хлеб.
И они приходят к этому самому — к Иосифу, но не узнают своего родного брата. Они приходят и говорят: «Нам хлеба надо, потому что голод у нас». А он говорит: «Я вижу, что вы пришли не все. Почему вы не привели младшего вашего брата Вениамина?» Потому что Вениамин остался младшим в семье, стал любимым сыном отца. «Пока не приведёте его, ничего у вас не получится. Я отпущу вас, но одного оставлю в залог».
Вот приходят они с Вениамином. Он даёт им хлеб, отдаёт всё. Но Вениамину подкладывает серебряную чашу.
И приходят люди, открывают, что вот этот Вениамин якобы украл это серебро. И Вениамин должен остаться «в доме у правителя», потому что его обвиняют в воровстве.
И Рувим говорит: «Не говорил ли я вам: не грешите против отрока? Но вы не послушались, и вот кровь его теперь взыскивается». То есть вот этот Рувим, один из старших братьев, говорит: «Это всё с нашим младшим братом — результат того, что вы в своё время предали Иосифа на смерть. Это теперь мы пожинаем плоды этого».
И стал он спрашивать у них: «Расскажите о себе». И они стали рассказывать: «Нас двенадцать братьев, и одного не стало, а младший теперь с отцом нашим в земле Ханаанской». И он требует привести младшего.
И поднял глаза свои Иосиф и увидел Вениамина, брата своего, сына матери своей (у них одна мать была; остальные были от других жён), и сказал: «Это брат ваш младший, о котором вы сказывали мне?» И сказал: «Да будет милость Божия с тобою, сын мой!» И поспешно удалился Иосиф, потому что вскипела любовь к брату его, и он готов был заплакать; и вошёл во внутреннюю комнату и плакал там.
И умыв лице своё, вышел, скрепился и сказал: «Подавайте кушанье», то есть давайте обед. И подали ему особо, им особо и египтянам, обедающим с ним, особо; ибо египтяне не могут есть с евреями, потому что это мерзость для египтян. И вот они ели, каждый по старшинству своему — от старшего по первородству до младшего по молодости его. И присылали им еду, а Вениамину всегда давали больше, чем всем остальным братьям.
Ну и потом наполнили эти мешки, и потом Иосиф открылся своим братьям: «Это я!» И они очень боялись его и не могли поверить, что он не отомстит. Они боялись, что он отомстит им за то, что они пытались его убить. Вот такая история рассказывается про Иосифа.
И вот эта история очень похожа на историю о блудном сыне. Посмотрите: младший в этой истории — любимый младший — оказывается изгнанным (его «убирают» из семьи), и его считают утраченным. В Евангелии младший уходит сам в дальнюю страну. Потом роль братьев: Рувим говорит: «Не нужно убивать его, я хочу спасти». И потом Иуда говорит: «Вот это нам наказание за то, что мы так поступили с братом нашим». И братья не доверяют — они боятся. Но в истории про блудного сына тоже есть старший брат.
Какую роль играет он? Он похож на вот этих братьев, которые предали Иосифа. Братья предали Иосифа. А вот этот старший брат блудного сына — он не предал младшего физически, он не бросал его в ров, он не продавал его. В Библии он не «предал» его так. Но фактически он делает именно это — он отказывается признать его братом.
И вот мы читаем дальше, возвращаемся к Евангелию от Луки. «Старший же сын его был на поле; и, возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование. И призвал одного из слуг, спросил: что это такое?» Причём «слуга» здесь — это не «слуга» в нашем понимании; это, скорее, мальчик, из тех детей, которые всегда крутятся вокруг больших домов, вокруг праздника, — бегают, прыгают, суетятся.
И старший сын спрашивает: «Что это такое?» Ему говорят: «Брат твой пришёл, и отец твой заколол откормленного телёнка, потому что принял его здоровым».
И сказал ему: «Брат твой пришёл, и отец твой заколол откормленного телёнка, потому что принял его здоровым». Обратите внимание на это слово — «здоровым». В истории про Иосифа Иосиф тоже устраивает пир, куда приглашает своих братьев, и братья присутствуют на этом пире. Здесь другой пир: здесь отец делает пир ради своего сына. И сказал ему: «Брат твой пришёл, и отец твой заколол откормленного телёнка, потому что принял его здоровым». И он осердился и не хотел войти.
Он осердился и не хотел войти. То есть он услышал эту историю не от родственников, не от своей семьи, а от мальчика — от этих мальчиков, которые всегда вокруг больших домов: если какой-то праздник, они бегают, прыгают, суетятся. Он услышал это от него — и не хочет убедиться, он доверяет мальчику, но не доверяет отцу. Отец же его вышел и звал его.
Теперь посмотрим на этот пир. На Востоке пир — семейный пир такого рода — на нём сын играет чрезвычайно важную роль. Может быть, вы это видели в восточных сериалах, в турецких, может быть, там это как-то отражается, но сын играет важную роль, потому что он является «репрезентантом» отца: он представляет отца на этом пире. Отец сидит с важными гостями и говорит: «А это мой сын». Мы тоже так делаем, когда представляем своих детей гостям, но на Востоке это было связано ещё и с тем, что старший сын прислуживал.
Он прислуживал гостям, и именно как человек, которому отец доверил такую важную честь, он разносил еду. Именно это и представляло старшего сына. То есть старший сын, который разносит еду, — это не просто слуга. Это мой сын, мой наследник.
И вот что делает старший сын. Он не хочет. По сути, он позорит своего родного отца, потому что не хочет участвовать в пире, не хочет служить, как служат нормальные сыновья своему отцу на этом пиру.
Что делает в таком случае отец? Вообще, что должен был сделать отец? Сидят, кушают, пьют, общаются — всё идёт хорошо. И вот отец вынужден оставить своих гостей. Он должен выйти из дома, из того места, где всё идёт хорошо, и пойти говорить со своим старшим сыном. В другом контексте, в другой семье отец мог бы наказать старшего сына за непослушание — за то, что он не идёт на пир. Но нет.
Он спускается вниз, спускается к своему старшему сыну. И что он ему говорит? Там начинается очень важный диалог.
«Отец же, выйдя, звал его» — то есть звал его на пир, звал его в дом, звал его наверх. А он отвечает: «Вот я столько лет служу тебе и никогда не приступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими». То есть: я тебе столько лет служу, я всё делаю правильно, а ты мне даже козлёнка не дал.
А дальше — обратите внимание: «А когда этот сын твой…» Смотрите: он не говорит «брат мой». Он говорит: «сын твой». Разве это не позор для отца? Он как бы говорит: «Это твой сын, не мой брат». «Этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришёл — и ты заколол для него откормленного телёнка».
Посмотрите: он приходит с поля и даже не здоровается с отцом. Он не говорит: «Отче». Он сразу начинает обвинение: я служил — ты мне не дал — а этот пришёл — ты ему дал.
А ведь в тексте Евангелия ничего не сказано о блудницах. Мы говорили с вами о слове ἀσώτως — «жил распутно». Это не означает автоматически, что он жил с женщинами. Евангелист Лука ничего нам об этом не сообщает. И вот здесь впервые мы слышим это обвинение — из уст старшего брата. Он настолько ненавидит младшего, что возводит на него напраслину. Мы этого не знаем из текста. Это он придумывает.
«Когда этот сын твой пришёл, ты заколол для него откормленного телёнка». И отец отвечает: «Сын мой! ты всегда со мной, и всё моё — твоё. А о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся».
И действительно, если задуматься, старшему брату было обидно. Но обидно не только из-за козлёнка, не только потому, что ему «не дали повеселиться». Ему было обидно потому, что после ухода младшего он считал себя единственным наследником. Всё было разделено: одна часть ушла младшему, две части — старшему. Младший ушёл — значит, всё остальное теперь его. И вдруг младший возвращается.
С точки зрения старшего, этот откормленный телёнок — мой. Это моё имущество. Потому что ты — отец, а я — наследник. А ты используешь это ради того, кто уже всё своё проел. Вот почему ему больно. Вот почему здесь такая обида.
И на этом притча обрывается. Мы не знаем, вошёл ли старший сын или не вошёл. Примирились ли они или нет.
И я хочу закончить весь этот рассказ тем, о чём мы с вами когда-то уже говорили. Мы говорили с вами о теории игр. Есть игры с нулевым результатом и игры с ненулевым результатом. Игра с нулевым результатом — это когда у нас одно яблоко. Я отрезал себе кусок и съел — у меня стало больше, у вас стало меньше. Так мыслит старший брат.
Он мыслит в категориях имущества, финансов, раздела. Отец дал — значит, у меня стало меньше. Но он думает не только об имуществе. Он думает и о любви отца. Точно так же думали братья Иосифа: если отец любит младшего больше, значит, нас любит меньше. Это мышление в рамках игры с нулевым результатом.
А отец мыслит иначе. Он мыслит в рамках игры с ненулевым результатом. Он мыслит милостью. Он бежит навстречу сыну, он позорится перед гостями, он спускается вниз, он позорится перед жителями села. Он отдаёт себя. Он всё время истощает себя.
И это не что иное, как образ Христа на кресте. Бог поступает с нами точно так же. От того, что Бог любит каждого из нас, Его любовь к другим не уменьшается. Как свеча: от неё зажигают другие свечи, а огня не становится меньше — его становится больше. И вот об этом эта притча: о том, что не уменьшается милость Божия, не уменьшается любовь к тем, кто согрешил, кто оступился, кто предал.
Иосиф был предан братьями. Они предали отца. И в притче младший сын предал отца. Но в истории Иосифа «сын» принимает братьев. А в притче отец принимает сыновей. И братья Иосифа боятся мести. Они не верят, что он может их простить. Точно так же старший сын не верит, что отец может любить двух сыновей одновременно.
Они не могут в это поверить. Как не могут поверить многие, что Бог может любить и праведных, и грешных. Поэтому многие говорят, что эта притча — не об одном заблудшем сыне, а о двух. Один ушёл далеко и заблудился. А другой был рядом с отцом — и оказался тоже абсолютно потерянным, потому что думал об отце, о Боге, в категориях «бухгалтерии»: я делаю — ты платишь; я служу — ты даёшь. Но Бог — не финансист. Он даёт не меряя, но каждому, и от этого у другого меньше не становится.
Вот в этом смысл сегодняшней очень длинной притчи. Её нельзя понять вне тех реалий, в которых жили люди, которым её рассказывал Христос. Для них была очевидна и связь с Иосифом и братьями, и страх перед обрядом קְצָצָה (kezazah) — обрядом изгнания того, кто нарушил правила жизни общины. Для них это было понятно сразу.
Отец, который нарушает все правила приличия, бежит за своим сыном, «сверкает пятками», позволяет себе позор. Почему? Потому что таков наш Бог. Потому что Христос взошёл на Крест и не посчитал для Себя позорным принять смертную казнь, крестную смерть, ради каждого человека. И вот эта притча — это притча о Христе, о Кресте и о Его любви. Аминь.