Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Садитесь, друзья.
Сегодня мы с вами читаем Евангелие от Луки, Евангелие от Матфея, и читаем сегодня послание апостола Павла — 1-е к Коринфянам. Сейчас я его открою. Одну секундочку.
В прошлое воскресенье мы рассуждали с вами о послании апостола Павла к Коринфянам, о тексте, который содержит диатрибу — то есть слова противника, которые апостол Павел включает в свои собственные слова. И речь шла о свободе, о словах: «Всё мне позволительно…», на что апостол отвечает: «…но не всё полезно». Сегодня продолжаем эту же самую тему в преддверии Великого поста. И вот что пишет апостол Павел в 8-й главе своего 1-го послания к Коринфянам. Так…
«Пища не приближает нас к Богу: ибо едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем. Берегитесь, однако же, чтобы эта свобода ваша не послужила соблазном для немощных. Ибо если кто-нибудь увидит, что ты, имея знание, сидишь за столом в капище, то совесть его, как немощного, не расположит ли его есть идоложертвенное? И от знания твоего погибнет немощный брат, за которого умер Христос. А согрешая таким образом против братьев и уязвляя немощную совесть их, вы согрешаете против Христа. И потому, если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек, чтобы не соблазнить брата моего» (1 Кор. 8:8–13).
Мы уже говорили в предыдущие недели о свободе. Сегодня апостол применяет эту тему к конкретному вопросу — к идоложертвенной пище.
Мы говорили о людях, которых апостол Павел называет «сильными», и которых называет «слабыми». Мы говорили о том, что были среди христиан в Коринфе люди, которые считали, что всё им позволено, всё можно делать, поскольку их спас Христос, поскольку спасение завершено. И поэтому можно не соблюдать не только закон Моисеев, но и вообще никакие правила не касаются человека. То есть мы говорили о том, что были некие люди, которые считали, что всё позволительно. Апостол Павел, используя эти слова — «всё мне позволительно», — отвечал в послании, что «не всё мне полезно».
Сегодня чтение несколько другое. Сегодня апостол Павел говорит о яствах. Дело всё в том, что Коринф, как мы с вами говорили, был большим городом с большим, так сказать, языческим наследием. То есть большинство людей так или иначе ходило в языческие храмы и в этих храмах участвовало в различных богослужениях, и участвовало также и в трапезах. Потому что при языческих храмах были сделаны некие, как бы мы сказали сегодня, благотворительные столовые, в которых кормили людей, приходивших на богослужение. От еды, которую приносили в жертву богам, кормили людей, которые не имели средств для того, чтобы питаться.
И вот апостол Павел говорит именно об этом. Он говорит о том, что многие из христиан, считая себя «сильными» — то есть считая себя глубоко верующими людьми и глубоко веря в Бога, — они приходили на эти самые трапезы и вкушали идоложертвенное мясо, потому что они были твердо уверенны, что идол в мире суть ничто. То есть они вкушали идоложертвенную пищу, которую приносили другим богам, чуждым богам, язычники. Подобно тому приходили люди и на рынок, и на рынке также покупали мясо, которое было посвящено языческим богам.
Вот апостол Павел пишет об этом. Он говорит, что «идол в мире — ничто». То есть христиане в Коринфе, сильные, уверенные в своей вере, уверенные в том, что существует только один Бог и не существует никаких бесов или каких-то других богов, которым надлежит поклоняться, — апостол говорит об этих людях, что они приходили и вкушали трапезы вот в этих языческих храмах, кушали еду, которая была посвящена языческим богам.
То есть апостол Павел как бы говорит: да, это действительно можно делать, потому что идол в мире — ничто, так заключает апостол. Однако вместе с тем апостол обращает внимание на то, что не все христиане имеют такую крепкую веру. Что существует достаточное количество христиан, которые, видя, как их «сильные» братья — сильные в вере — идут и едят языческую пищу в языческом храме, они тоже идут и тоже вкушают эту пищу вместе со своими сильными братьями. Но потом, по выходе из храма, их начинает мучить совесть о том, что они предали Христа тем, что они вкушали еду, посвященную языческим богам.
И вот как раз об этом говорит апостол Павел. То есть, с одной стороны, действительно идол в мире — ничто, поэтому нет никакого запрета для христиан вкушать любую еду, какая бы она ни была. Но, с другой стороны, существуют люди, которые смотрят на нас как на образец. И, поступая так же, как мы, потом смущаются, приходят в смущение и отпадают от Бога. То есть идёт, по апостолу Павлу, прямой вред от нашей свободы. Поступая так, как мы хотим, мы этой свободой наносим прямой вред другим нашим братьям.
И вот апостол заключает в конце отрывка, так сказать, квинтэссенцией своего обращения к «сильным». Он говорит: «если мясо соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек». Конечно, речь идёт не о том, чтобы быть веганом или вегетарианцем, речь не идёт о вегетарианстве как таковом. Речь идёт именно о том, что наша свобода может препятствовать вере других людей. Глядя на то, какие мы сильные в вере, они поступают так, как поступаем мы, но при этом, такой веры не имея, люди смущаются и отпадают от Бога. И таким образом наносится прямой вред Церкви Христовой. Вот об этом говорит апостол Павел. Речь о свободе, ограничивающей себя любовью к ближним.
Почему именно это чтение даётся нам наряду с чтением о Страшном суде? Почему эти два чтения так важны и идут в недели подготовительные к посту? Я думаю, здесь совершенно понятно. Потому что часто мы либо своим ригоризмом, то есть своей строгостью в посте, смущаем наших ближних — то есть мы говорим: «вот, надо поститься абсолютно», и никаких поблажек быть не может. А с другой стороны, мы можем также поступать не по вере, то есть мы можем поступать не так, как учит Церковь, и не поститься, например, вообще. И тем самым мы наносим вред в обоих случаях: и в первом случае, и во втором. Потому что люди, видя нас, поступают так, как мы, и при этом смущаются в своей совести. Таким образом, по апостолу Павлу, мы должны поступать не так как мы хотим, даже если это согласуется с буквальным пониманием Евангелия, но должны этой нашей свободой служить нашим братьям.
Вот такое вот послание апостола Павла Коринфянам и нам.

Сегодня предлагаются Церковью два евангельских чтения: чтение из Евангелия от Матфея и чтение из Евангелия от Луки. Позвольте напомнить, что сегодняшняя неделя называется Неделей о Страшном суде, и сегодня она совпадает с праздником Сретения Господня, что бывает крайне редко. Поговорим сначала о самом празднике Сретения.
Евангелист Лука описывает, что Пречистая Дева Мария и Иосиф приносят Младенца Христа на сороковой день после рождения в храм для того, чтобы принести соответствующую жертву — жертву, которую должна была приносить всякая семья, в которой рождался первенец мужского пола, и также жертву очищения, которую должна была приносить женщина на сороковой день после родов. Мы читаем книгу Исход: «Освяти Мне каждого первенца, разверзающего всякие ложесна между сынами Израилевыми, от человека до скота: Мои они» (Исх. 13:2). Второе чтение — это книга Левит, где говорится: «По окончании дней очищения своего за сына или за дочь она должна принести однолетнего агнца во всесожжение и молодого голубя или горлицу в жертву за грех ко входу скинии собрания к священнику… Если же она не в состоянии принести агнца, то пусть возьмёт двух горлиц или двух молодых голубей…» (Лев. 12:6–8) – эти чтения, с дополнениями из книги Чисел входят число ветхозаветных чтений – паремий на вечерне праздника и читались вчера вечером.
То, что Пресвятая Дева приносит двух горлиц, говорит о том, что эта семья была бедной. И вот приходит эта бедная семья в храм, в котором большое количество людей, в котором приносят жертвы, находятся священники и левиты. И вот из всего множества людей только один старец узнает происходящее — праведный Симеон. Церковное предание говорит, что он принимал участие в переводе Священного Писания с еврейского на греческий язык (Септуагинты) в III веке до н.э.. Египетский царь Птолемей II Филадельф пожелал перевести еврейские Писания на греческий язык, для этого из Иерусалима были приглашены 72 ученых мужа. Одним из которых и был Симеон. Предание рассказывает, что когда ему досталось чтение из пророка Исаии: «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына», он хотел исправить слово «Дева» на «жена», посчитав это невозможным. И тогда Ангел Господень в видении сказал ему о том, что он не увидит смерти, пока собственными глазами не увидит Того, Кого родит именно Дева. Ну вот, Симеон встречает Младенца. И при этом, кроме ещё одного персонажа, о котором мы скажем позже — о пророчице Анне, — больше никто не обращает внимания на эту пару, которая принесла Младенца, чтобы принести жертвы по закону. Их встречает только Симеон.
Симеон берет на руки Богомладенца Христа и произносит знаменитые слова, которые в нашей Церкви читаются на каждой вечерне. Но не только в нашей: англикане тоже читают эти слова на каждой вечерней службе, католики читают на повечерии. То есть этот текст по частоте употребления в Церкви может сравниться, наверное, только с «Отче наш». И вот в Храме именно старец Симеон принимает от родителей на руки Богомладенца Христа и произносит знаменитые слова: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал пред лицем всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля». Этот текст составлен из из пророческих образов пророка Исаии. Когда Симеон говорит о «свете к просвещению язычников», он перекликается с пророчеством: «Я, Господь, призвал Тебя в правду… и поставлю Тебя в завет для народа, во свет для язычников» (Ис. 42:6), и также:
«…Я сделаю Тебя светом народов, чтобы спасение Моё простёрлось до концов земли» (Ис. 49:6).
А выражение о «спасении, уготованном пред лицем всех народов» соотносится с Исаией: «И явится слава Господня, и узрит всякая плоть спасение Божие» (Ис. 40:5), и: «Господь обнажил святую мышцу Свою пред глазами всех народов; и все концы земли увидят спасение Бога нашего» (Ис. 52:10).
То есть Симеон, как пророческий свидетель, соединяет в одной молитве ожидание Израиля и откровение народам.
И далее он говорит к Пречистой Деве Марии: «Се, лежит Сей на падение и на восстание многих… и Тебе Самой оружие пройдёт душу» (Лк. 2:34–35).
И далее вступает в повествование Анна пророчица. Но остановимся здесь.
Вы видите, что все в нашем храме облачено в голубой цвет — это цвет Богородицы. Сретение — это праздник, который касается Спасителя, потому что Спаситель — главное действующее лицо в сегодняшнем празднике. Именно Он вносится в храм, и именно Он вводится в храм.
Вспомните другой праздник — Введение во храм Божией Матери. Кто главное действующее лицо того праздника? Божия Матерь. Хотя Её приводят родители и Её встречает священник, но Она является главным действующим лицом.
Сегодня практически похожий праздник, но связанный со Христом: Христа вводят в храм родители, встречает Его старец, по преданию, тоже священник. Но праздник, тем не менее, относится не к Господским, а к Богородичным. Именно по этой причине — голубой цвет облачений. И именно по этой причине в сегодняшней службе есть такие специфические особенности богослужебного плана. Чрезвычайно редкое явление, когда Сретение совпадает с воскресным днём – днём подготовки к Великому посту, Неделей о Страшном суде. И несмотря на то, что праздник посвящён Спасителю, воскресные элементы и элементы Триоди не отменяются. Служба получается богословски скомбинированной из нескольких частей: остаются и воскресные элементы, и элементы постного периода, и песнопения Сретения. Более того, если праздник Сретения совпадает с началом Великого поста — то есть выпадает на первую седмицу Великого поста, — то этот праздник переносится на другой день.
Но ведь этот праздник — календарный (непереходящий). Понимаете, тут есть особенность. Мы привыкли переносить праздники, если они совпадают с чем-то более важным, по уставу. Но здесь переносится праздник, у которого есть четкая, конкретная дата! Потому что это 40-й день по Рождестве Христовом. Сегодня ровно 40 дней, можно сесть, посмотреть по календарю и посчитать.
И тем не менее, если этот праздник выпадает на начало поста, он переносится на другой день. То есть он празднуется уже не в 40-й день, а в какой-нибудь 38-й, 39-й или какой-то ещё.
Всё это говорит нам о том, что Церковь относилась к этому празднику, оценивая его несколько ниже, чем прочие великие праздники. И действительно, этот праздник появляется в церковных анналах торжественно только в VI веке. В VI веке, при императоре Юстиниане его впервые начинают праздновать широко; до этого этот праздник так не праздновался.
И относится он, как уже сказано, именно к Божией Матери. Почему так? А потому, что в сегодняшнем Евангелии говорится и о Божией Матери, и слова эти звучат страшно. Почитаем ещё раз: «И благословил их Симеон и сказал Марии, Матери Его: се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, — и Тебе Самой оружие пройдёт душу, — да откроются помышления многих сердец». Пророчество, которое произносит старец – о Пречистой Деве. Поэтому праздник в большой степени богородичный.
И дальше Евангелие продолжает об Анне:
«Тут была также Анна пророчица, дочь Фануилова, от колена Асирова, достигшая глубокой старости: прожив с мужем от девства своего семь лет, вдова лет восьмидесяти четырёх, которая не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь. И она в то время, подойдя, славила Господа и говорила о Нём всем, ожидавшим избавления в Иерусалиме».
Мы с вами вспоминали, когда говорили о Рождестве Христовом, стихи Нобелевского лауреата Иосифа Бродского. И у него есть стихотворение, которое относится к Сретению. Я прочитаю это стихотворение, потому что оно — так же, как стихотворение о Рождестве, — прекрасно описывает смысл и глубину сегодняшнего праздника. Мне оно кажется гениальным.
Одну секундочку… У меня закрылось всё [на устройстве].
Это стихотворение посвящено Иосифом Бродским Анне Ахматовой.

Когда она в церковь впервые внесла дитя,
находились внутри из числа людей,
находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.
И старец воспринял младенца из рук Марии;
и три человека вокруг младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.
Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взора небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.
И только на темя случайным лучом
свет падал младенцу; но он ни о чём
не ведал ещё и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.
А было поведано старцу сему
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил: «Сегодня,
сегодня речённое некогда слово
храня, Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это дитя:
он — Твоё продолженье и света источник
для идолов чтящих племён,
и слава Израиля в нём».
Симеон умолкнул. И их всех тишина
обступила. Лишь эхо тех слов, задевая стропила,
кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах спуститься.
И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. «Слова-то какие…»
И старец сказал, повернувшись к Марии:
«В лежащем сейчас на раменах твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым
терзаема плоть его будет, твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человека, как некое око».
Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шёл, уменьшаясь в значенье и в теле
для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шагал по застывшему храму пустому
к белевшему смутно дверному проёму.
И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади, когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога
пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами храма.
Он шёл умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шёл по пространству, лишенному тверди,
он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою
как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.

Поэтический образ Бродского говорит о «пустом храме», но в Евангелии мы об этом не читаем. Скорее всего, храм был действительно полон людьми. Но не все люди увидели Того, Кто пришел в этот день в храм. Этот момент — то, что люди были как будто слепыми, и что только Симеон и пророчица Анна были зрячими среди множества людей — определенным образом напоминает нам сегодняшнее чтение из Евангелия от Матфея о Страшном суде Оно тоже говорит нам о слепоте. Напомню слова Евангелия: когда Сын Человеческий придёт судить живых и мёртвых, судить Он будет по тому, как люди относились к своим ближним. Христос говорит:
«…алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне… так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25:35-36, 40).
С другой стороны, мы видим грешников, которые удивляются:
«Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе?» (Мф. 25:44).
И тогда скажет им в ответ: «истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне» (Мф. 25:45).
То есть речь идёт о слепоте двоякого рода: слепыми оказываются и грешники, и праведники, потому что и те, и другие в удивлении восклицают: «Когда мы видели Тебя таковым?».
Мы видим определенную слепоту, подобно тому, как в храме только Симеон и Анна видят Богомладенца. В Храме были сотни, может быть, тысячи людей. Священники, знавшие Писание наизусть. Книжники, посвятившие жизнь изучению пророчеств. И только один старик и одна старуха — Симеон и Анна — увидели. Остальные были слепы. Не физически — духовно. Они смотрели и не видели. Они были так заняты ритуалом, так погружены в привычную рутину храмовой жизни, что не заметили того, ради чего, по существу, был построен сам Храм. Это первый род слепоты — слепота привычки. Мы перестаём видеть то, что видим каждый день. А Сретение — это не просто историческое событие, это наша ежедневная встреча со Христом. Мы можем быть похожими на Симеона, который встречает Христа и принимает Его на свои руки, или на тех людей на суде, которые не увидели, что Он приходил к ним за помощью в лице нуждающихся. Мы привыкаем к бедности вокруг нас. Мы привыкаем к страданию. Мы привыкаем к бездомным на улицах, и наш взгляд скользит мимо них, как мимо городского пейзажа. Они становятся частью фона. Они перестают быть лицами. Они превращаются в статистику. Обратите внимание: ожесточение сердца — это процесс. Оно не происходит в один момент. Оно происходит постепенно, через тысячу малых актов отвода глаз, через тысячу малых решений пройти мимо. В притче о Суде — второй род слепоты. Осуждённые не просто не помогли. Они не увидели. «Когда мы видели Тебя голодным?» — спрашивают они. Они не лгут. Они действительно не видели. Голодный стоял перед ними, но они смотрели сквозь него. Больной лежал на пороге, но они перешагивали через него. Заключённый томился за стенами, но стены были достаточно толстыми, чтобы крик не долетал до их ушей. Но обратите внимание на поразительную деталь: праведные тоже не видели! «Когда мы видели Тебя голодным и накормили?» Они тоже не знали, что служат Царю. Они не помогали ради награды, не помогали ради того, чтобы угодить Богу (в утилитарном смысле). Они помогали, потому что перед ними был голодный человек, и это было достаточным основанием. Они видели лицо —и отвечали на его призыв. Вот в чём разница между двумя группами. Не в том, что одни знали о присутствии Бога, а другие не знали. Обе группы не знали. Разница в том, что одни видели человека — а другие нет. Одни видели лицо — а другие видели пустое место. Одни слышали крик — а другие слышали тишину.
Смотрите, в обоих текстах речь идёт о свете.
Образ света важен для сегодняшнего праздника. Симеон называет младенца «светом к просвещению язычников». Свет — центральный символ. Но свет — это не только утешение. Свет — это также обнажение. Свет показывает то, что мы предпочли бы не видеть. Свет делает видимым то, что тьма милосердно скрывала. И поэтому слова Симеона о свете неразрывно связаны с его словами о суде: «Да откроются помышления многих сердец». Этот свет просвещает дела людей, делает ясным то, что мы пытаемся скрыть. И для праведных это будет исцелением, а для нечестивых — наказанием. Один и тот же свет. Одно и то же солнце. Но для одних — благословение, для других — проклятие. Потому что свет обнажает то, что внутри. Тот, кто жил в правде, встречает свет с радостью. И вот мы подходим к глубинной связи между Сретением и Судом. Свет, который Симеон увидел в младенце, — это тот же свет, по которому будут судимы народы. Это свет, который позволяет увидеть Божественное присутствие в самом малом, в самом незаметном, в самом уязвимом. Суд — это проверка нашего зрения. Видели ли мы свет? Узнали ли мы его?
Если мы посмотрим на греческое слово, переведённое в Евангелии от Матфея как «суд», там стоит слово «кризис» (κρίσις). Кризис — это суд в первую очередь, потому что в нём открывается правда о человеке. Это нечто, что действительно нас захватывает целиком и полностью. Мы видим кризис, который совершается в мире; мы говорим, что «вот сейчас кризис»; мы видим кризис в стране, мы видим кризис в армии, мы видим кризис, когда человек болен и лежит, например, в предсмертной агонии.
Мы говорим, что он находится в кризисном состоянии. Но «кризис» — это суд. Это суд в первую очередь, потому что Бог произносит о нас то, чего мы заслужили. И кризис — это откровение; это то, что открывается о человеке. И вдруг мы узнаём о самих себе… Подобно вот этим людям: они удивляются — и праведные, и грешные удивляются: «Когда мы видели Тебя нагим? Когда мы не дали Тебе пить? Когда мы посетили Тебя в темнице?» Для всех людей это удивление, для них это откровение. Вот это же откровение касается каждого человека на суде.
Мы думаем, что суд — это будет нечто, как мы представляем себе… как некий суд государственный. Что вот здесь сидят присяжные (или без присяжных), есть судья, есть человек, которого прокурор обвиняет в каких-то нарушениях. Но этот суд, он выглядит не так. Божий суд — это не есть суд, в котором выносится вердикт подобно светскому суду. Это суд, в котором нас обличают наши собственные дела.
Здесь мы и сами о себе произносим наш суд, мы сами о себе говорим, мы сами себя узнаём. Мы вдруг узнаём о себе нечто такое, чего мы о себе не знали. Мы вдруг видим, что то, что мы не сделали нашим ближним, оказывается мерилом суда.
Мерилом суда не будет исполнение заповеди о посте. Мы ничего не читаем в Евангелии — вот в этом конкретно, о Страшном суде, — мы ничего не читаем о том, как мы ходили в храм, сколько делали поклонов. Мы ничего не читаем об этом всём в сегодняшнем чтении, но читаем мы сегодня только об отношении к нашим ближним. И вот оказывается, что именно это отношение — отношение к нашим ближним — и станет собственно судебным решением против нас.
Мы говорим об этих вот самых «меньших братьях» и говорим о том, что они «меньшие», потому что у них нет чего-то, они чем-то не владеют, они действительно бедны и несчастны. Но точно так же мы можем сказать, что наши люди, вот те, о ком мы говорим «несчастные», — что это люди, которые не в состоянии что-то сделать.
Посмотрите на евангельское чтение из Евангелия от Луки: Христа приносят как Младенца. Его приносят Его родители. Может ли делать что-то этот Младенец? Он приносится в храм как Тот, Кто ничего не может делать самостоятельно. Его принимает Симеон из рук родителей, и вот уже держит Симеон. И в руках Симеона Он снова как Человек выступает — как человек, который не может делать ничего сам.
Но вот те люди, которые приходят к нам и просят нас о том, чтобы мы дали пить — или не просят, но которых мы видим, которые сидят в темнице, которые нуждаются в нашей помощи, — они похожи на Христа в руках Его родителей. Потому что они тоже не могут ничего сделать. Если бы они могли получить еду, одежду или получить свободу в темнице, или всё это, то тогда бы они не нуждались в нас. Но они нуждаются, потому что не могут сделать всё это сами.
И вот тут Евангелие призывает нас быть руками Симеона. Собственно, мы должны стать этими руками Симеона, потому что мы должны сделать тем людям, которые не имеют ничего, — мы должны им сделать то, что делает Симеон в храме: он принимает Христа и держит Его. И в руках Симеона, как мы читали и в Евангелии, и у Бродского, почивает Сам Бог. К этому призывает нас Евангелие.
И ещё хочу сказать о том, что сегодня два чтения — они о разной «географии». Потому что мы видим, с одной стороны, Симеона и Божию Матерь, которые приносят Младенца в Храм. А с другой стороны, мы видим людей, которые встречаются нам на улице, а не в Храме. И вот здесь, наверное, важно подчеркнуть мысль о том, что Храм не ограничивается стенами храма.
Евреи считали, что Храм — самая святая часть земли, вот здесь всё происходит, здесь всё самое главное. Фарисеи, о которых мы говорили с вами не так давно, они распространяли идею храма на территории, которые не относятся к храму. То есть они смотрели на всю жизнь людей вокруг, на всё, что их касается, на всё это они смотрели как на храм, как на продолжение храма. Отсюда то, что они исполняли законы, которые должны были исполнять только священники.
Отсюда то, что они приносили десятину не только с того, что требовалось по закону, но также и с того, что по закону не требовалось совершенно. Потому что они распространяли границы храма за пределы храма.
И сегодняшние евангельские чтения — оба эти чтения — они тоже показывают нам границы храма. То, что происходит в самом начале со Христом — Сретение, — происходит в Храме. Но то, по чему мы будем судимы, происходит вне Храма. То, что касается наших ближних, происходит вне храма (в храме, конечно, тоже, но распространяется также и вовне) – на улице, во дворе, в городе. Вот это можно увидеть в сегодняшних двух чтениях.
Ну и то, о чём ещё необходимо сказать, — это, конечно, о пророчице Анне. Мы говорим, что она пророчица, и Евангелие говорит, что она пророчица. Но мы не слышим слов, которые произносит пророчица Анна, подобно тому, как произносили пророки древности. Вчера мы читали два пророчества из книги пророка Исаии — страшные пророчества. Потому что эти пророчества легко можно соотнести с теми событиями, которые происходят сегодня в Украине, потому что слова действительно очень страшные, говорящие о суде.
Но мы читаем и других пророков, которые тоже произносят суд над народом Израиля, и слова эти жесткие и жестокие, слова, которые действительно страшно слушать. У пророчицы Анны нет этих слов. Она пророчица, но она молчит, она не говорит ни слова. И Евангелие сообщает о ней буквально несколько строк: о том, что она была вдовой много лет, всю свою жизнь, и она всегда служила в храме день и ночь постом и молитвой. И вот такая женщина, как Анна, сподобилась видеть Самого Христа, Которого принесли в храм.
И говорится здесь о том, что эта женщина в своём подвиге, в своём посте и молитве пребывала всю свою жизнь. Это не было каким-то минутным решением. Она всю жизнь пребывала в этом делании.
И, по всей видимости, то же самое касается людей, которых Евангелие называет праведниками в сегодняшнем чтении из Евангелия от Матфея. По всей видимости, эти люди тоже всю свою жизнь упражнялись в добродетели, всю жизнь помогали другим людям, даже не думая, что делают нечто необычное. Именно по этой причине они достигли той меры любви, которая оказалась достойной того, что Господь приглашает этих людей на Свой пир уже после Страшного суда.
Поэтому пусть сегодняшнее евангельское чтение — и Евангелие от Матфея, и Евангелие от Луки — дадут нам зрение Симеона, чтобы мы увидели Христа там, где мы находимся. И чтобы это же зрение, которое имели люди, о которых говорится в Евангелии от Матфея, чтобы это зрение было присуще и нам. Чтобы мы увидели других людей, которые находятся в нужде, чтобы мы помогали этим людям. И тогда, возможно, на Страшном суде нам не нужно будет бояться, потому что Господь будет говорить о нас и за нас.
Аминь.